Главная

Фанфик "Локи в заточении" Глава 4 "Мама"

Основная публикация: Фанфик "Локи в заточении"

16.07.2016, 18:23
Локи начал приходить в себя и ощутил мягкое прикосновение к голове, кажется, кто-то провёл рукой по волосам. Хитрец приоткрыл глаза и посмотрел тайно, из-под ресниц: взору предстала Фригга, именно её ласку он почувствовал, а место, где они находились, оказалось лазаретом. Этих наблюдений вполне хватило для того, чтобы немного сориентироваться, и принц незаметно сомкнул веки. Необходимо было понять, как он сюда попал. Воздуха не хватало, Лафейсон старался дышать глубже, и к нему постепенно возвращались образы событий недавнего прошлого: разговор с Тором, книга, собственная кровь на пальцах, полу, везде. В памяти прозвучали слова брата: «Мама для тебя собрала». Её рука нежно дотронулась до виска. Это прикосновение успокаивало, но можно ли верить Фригге? Локи не знал. Когда он в первый раз приоткрыл глаза, Лафейсону что-то показалось необычным в облике матери, однако он не успел рассмотреть, что именно. Тогда хитрец решил повторить свой трюк и теперь понял, что посчитал странным: как правило, опрятная Фригга сейчас предстала перед его взором с растрепанными волосами, некоторые прядки выбились из общей копны. Мама постарела: около глаз добавились новые морщинки. А они сами были красны от слёз. Женщина, сидевшая у изголовья, казалась безумной и надломленной. Такой её Локи никогда прежде не видел и, конечно, догадывался, что сам и послужил причиной тяжёлых переживаний, отразившихся на внешности Фригги. И младший принц, не смея больше мучить её обманом, открыл глаза, обнаружив своё присутствие. На обеспокоенном лице начала расцветать улыбка, и мама сказала:
– Локи, мой мальчик, я так боялась тебя потерять, думала, ты уже не вернёшься. Я бы молилась богам, если бы знала других, кроме нас. Ужасная ноша быть богиней, тебе возносят молитвы о защите, выздоровлении, и ты оберегаешь людей, как можешь, но когда случается что-то плохое в собственной семье, не к кому обратиться за помощью, приходится рассчитывать только на себя. Мы с твоим отцом оказались абсолютно бессильны против твоего недуга, – произнесла она и принялась целовать безвольные руки принца, а затем продолжила: – Я безмерно счастлива, что ты остался со мной. Ты очень сильный, мой сын… и такой хрупкий в тоже время!
В прикосновениях Фригги Лафейсон чувствовал дрожь. Здесь не было никаких иллюзий, только мама, её запредельные переживания и страх… за его жизнь. Кажется, женщина проплакала несколько часов подряд, а может, ночей? Это было невозможно сыграть. Локи пришёл к следующему выводу: она, действительно, очень волновалась за него и не могла причинить вреда, а после чуть слышно произнёс:
– Мама.
– Мой маленький, мой хороший, мой милый, мой славный, – приговаривала она и продолжала гладить страдальца по волосам.
Такие определения по отношению к принцу кроме Фригги никто не употреблял. Никто не видел в нём ребёнка, обычно видели злодея, чудовище или, в лучшем случае, эксцентричную личность. Хорошим Лафейсон, соответственно, тоже не был, как и милым – злодеи не бывают милыми. А славным всегда был Тор, добывавший славу в боях, но никогда не бывал его младший брат – уловки и ложь не могли принести признания, потому что были не в почёте.
Мама говорила, а Локи слушал и слушал, буквально тонул в обволакивающих интонациях голоса, который убеждал принца в том, что всё будет хорошо, что он в безопасности, что вместе они справятся со всеми трудностями, словно возвращая Лафейсона в детство. Но оно давно прошло, и молодой бог знал, что сейчас мать не в состоянии его защитить. Теперь угрозы стали намного серьёзнее, чем воображаемые монстры в шкафу и насмешки старшего брата. Обычно Фригге было достаточно только придти и оставаться рядом с маленьким царевичем, чтобы он почувствовал себя уверенно и сам справился с трудностями, в её присутствии чудовища исчезали сами собой, а Локи находил, что ответить брату. Сейчас всё было гораздо сложнее: враги не были воображаемыми – мятежника отравили на самом деле, и вне зависимости от того, насколько он чувствовал себя защищенным рядом с матерью, могли повторить это снова, противник был невидим, но от этого не менее реален.
– Ты очень болен, мой мальчик, поэтому находишься здесь, в лазарете, – произнесла Фригга.
– Нет, – ответил Локи, потому что прекрасно знал: его состояние не являлось следствием болезни, зародившейся в теле, но происходило от яда.
– Должно быть, ты ещё сам не понял до конца, всё так внезапно случилось, – ответила она с заботой в голосе.
– Я не болен! – почти закричал Лафейсон и тут же задохнулся собственным криком. Он хотел договорить, но был не в состоянии это сделать – в горле стоял ком. Принц хотел избавиться от него, прокашляться. И, вот, как только по внутренним ощущениям это удалось сделать, на губах начала пузыриться кровь, а вдохи перестали приносить облегчение. Воздуха не хватало.
– Вот видишь, ты нездоров, ты и сейчас сомневаешься? Здоровые боги так никогда не выглядят, – проговорила мать, убирая взмокшие волосы с его лба, а затем добавила: – Зря ты затеял порабощение Мидгарда. Это была твоя огромная ошибка!
Локи нахмурился и ответил:
– Мама, неужели ты сейчас будешь читать мне нотации? – Лафейсон жалостными глазами посмотрел на неё и продолжил: – Посмотри на меня! Мне сейчас и так плохо! Я знаю, что ошибся, и у меня было предостаточно времени в камере, чтобы раскаяться в содеянном, поверь! – такими словами, как правило, заканчивалась большая ложь. Конечно, раскаянием в душе Локи и не пахло, мятежнику только было жаль, что его затея провалилась, но Лафейсону хотелось остановить слова, возникшие так некстати. Поэтому он сказал то, что Фригга хотела услышать.
– Я не собираюсь тебя сейчас судить, а говорю совсем о другом: твоя хворь. Ты принёс её из мира людей. Не побывал бы там, сейчас был бы здоров. Из того, что говорили врачеватели, я поняла: у болезни довольно долгий инкубационный период, мы и не знали, что она пребывала в твоих лёгких ещё задолго до того, как тебя привезли сюда.
– Мама, я не болен, – Локи предпринял ещё одну попытку объяснить ей. – Ты можешь меня просто выслушать и не перебивать?
– Да, сынок, конечно, говори, – ответила женщина.
– Знаешь, когда я был в камере, со мной кое-что произошло... – Лафейсон не успел завершить фразу.
Фригга всё-таки его перебила:
– К тебе заходил Тор?
– Да, именно, – ответил Локи, но слова матери только сбили с толка. Принц ведь хотел рассказать ей про яд.
– Вы поругались? – спросила Фригга и снова промахнулась.
– Нет. То есть да. Но это абсолютно не важно! – ответил Локи и почувствовал, как у него внутри начинает закипать ярость.
– Как же это не важно? Ты выглядишь очень расстроенным.
– Да, мама. Я очень расстроен, – в голосе принца появились нотки раздражения и злости.
– Он тебя ударил? Локи, ты можешь мне рассказать, – ещё один вопрос мимо.
Лафейсон схватился за голову, отодвинулся от матери, закрылся.
– Значит, так и есть, – поняла она по-своему и попыталась его пожалеть, погладить, но молодой бог вывернулся как змей из-под рук. Он был зол.
– Тебе совсем плохо? – забеспокоилась женщина.
Неужели Фригга не догадывалась, что именно из-за её действий Локи так себя ведёт? Он молчал и грустно-грустно смотрел на мать. Принц ничего больше не хотел говорить: она его отчаянно не слышала и не понимала. Женщина задавала слишком много вопросов, питаемых, судя по всему, тревогой о здоровье сына, которая, как это ни странно, жила абсолютно отдельно от его благополучия. И, вместо того, чтобы позаботиться о своём ребёнке, мать, пребывающая беспокойстве, приносила только страдания.
– Тебе понравились мои пирожки? – Фригга резко сменила тему, взяв Лафейсона за руку и пытаясь заглянуть в его опущенные глаза.
– Да, – ответил Локи, чтобы не расстраивать мать, несмотря на то, что так и ни притронулся к её выпечке.
И тут в его голову закралась мысль: «А мог бы быть яд в пирожках? Если бы я попробовал их, а не взял книгу, был бы тогда здесь?» А потом принца осенила вторая идея, которую он решил незамедлительно проверить:
– Мне и твои книги пришлись по вкусу, – в голосе молодого бога слышался металл.
Рука Фригги, покоящаяся в его ладони, непроизвольно дёрнулась. А в ответ на это действие сердце Локи стукнулось о рёбра. Дальнейших пояснений не требовалось. Неужели это мама сделала? Нет, нет, нет!
Он сейчас находится рядом со своей несостоявшейся убийцей? В таком случае было понятно, почему Фригга пытается убедить Лафейсона в том, что он именно болен, а не отравлен, чтобы скрыть следы своего преступления. Сердце стучало как бешеное, кислорода не хватало, голова кружилась. Если так будет продолжаться, Локи скоро потеряет сознание.
Он понял, что от этих мыслей необходимо спрятаться прямо сейчас, иначе сойдёт с ума. Лафейсон решил по своему старому обыкновению прятаться в ложь и начал ту игру, которую давно отверг как слишком опасную. Он сказал себе: «Ничего не произошло, мама не могла желать тебе зла». И Локи принялся делать вид, что всё хорошо: он был болен, а добрая матушка пришла проведать своего сына. Лафейсон достойно себя обманул: сердце начало успокаиваться, воздуха почти хватало, сознание обещало ещё надолго сохраниться при нём.
– Мама, – произнёс Локи с мольбой в глазах. Чем хуже и ненадёжнее становились их отношения, тем в большем количестве ласки и заботы он нуждался. Лафейсону было просто жизненно необходимо завладеть её вниманием.
Фригга же, кажется, поняла это по-своему, её лицо стало обеспокоенным:
– Тебе больно? – спросила она.
– Мама, мне больно, очень больно! – произнёс Лафейсон, приложив руку к груди и повернув голову на бок, так, чтобы была возможность смотреть в родные глаза. Он уже понял, что мать настолько зациклилась на болезни, что просто не в состоянии его услышать, и тогда решил говорить с ней через боль.
– Я позову врачевателя, – сказала Фригга, вставая.
И снова не угадала его потребность. «И как ей в голову только приходят такие идеи! Зачем врачеватель, мама мне ты нужна! Неужели не понимаешь?» – подумал Локи.
Он вцепился в её руку и попросил:
– Нет, не уходи, пожалуйста, посиди со мной.
Фригга с видом встревоженной птицы вернулась на место. Раз всё было хорошо, Лафейсон уткнулся лбом в её руку, затем подтянул ноги к телу и свернулся в позе эмбриона. Женщина прошлась рукой по волосам сына: наконец-таки поняла, что ему нужно. Локи догадался, что разговора у них, наверное, не получится, но вот хотя бы в такой форме хитрец мог получить тепло и любовь.
Вверить себя той, кого ещё буквально пять минут назад заподозрил в попытке твоего убийства, должно было бы показаться странным действием, но сами их взаимоотношения были своеобразными, и для Локи это было естественное решение. Ведь Фригга была его матерью, может, и не в полном смысле этого слова, но, всё же, молодой бог чувствовал, что обязан ей жизнью. И царица могла распоряжаться ей. Он любил мать. И она была единственной, ради кого Локи был готов расстаться со своим существованием. Если верховная богиня потребовала бы, он принёс бы свою жизнь ей в жертву, не проявляя никакого сопротивления. Лафейсон мог бы стоять перед Всематерью на коленях и подставить горло кинжалу, если бы тот находился в её руке. Но Фригга никогда не просила об этой жертве, и Локи продолжал жить за годом год, столетие за столетьем. Никому другому он никогда не позволил бы безнаказанно причинять себе вред. Это правило действовало и для Тора, и для Одина, и тем более для каких-то грязных смертных! Против их агрессии повелитель магии непременно стал бы защищаться. И если он даже и уступал кому-то в силе, то компенсировал это упорством и несгибаемой волей. Локи никогда и никому не сдался бы без боя. Никому, кроме неё.
Мать гладила его по волосам. Это приносило очень приятные ощущения. И принц поддался – полностью расслабился и позволил чувствовать себя в полной безопасности, как будто это было правдой. Иногда обманываться так сладко! Лафейсону очень не хватало обычной ласки, но поскольку он уже давно являлся взрослым мужчиной, то стыдился просить о ней, зато нынешнее болезненное состояние позволяло получать материнскую любовь через прикосновения сполна.
В детстве было намного проще. Можно было забежать к Фригге в комнату после целого дня игр и проказ, уткнуться головой в колени матери, она никогда не прогоняла сына и долго-долго перебирала его волосы. Это могло продолжаться до тех пор, пока ребёнку не надоест, либо пока Фригга не сообщала, что Локи устал, и ему пора спать. Тогда она брала принца за руку и в ультимативной форме вела в детскую, укладывала, подтыкала одеяло, а потом целовала на ночь в лоб. Надо сказать, это был единственно верный подход к уставшему Локи, только вот об этом кроме мамы никто не догадывался. Свойством его характера было то, что когда принц переутомлялся, становился истеричным и в этом состоянии мог поругаться с кем угодно, при этом искренне полагая, что он не устал: сердце билось часто-часто, словно маг сейчас был готов на подвиги. И если рядом не находилось никого достаточно здравомыслящего, кто бы, невзирая на возражения, уложил его спать, то окружающие могли получить истерику в чистом виде, массу обвинений в свой адрес, как оправданных, так и нет. И наконец, Локи доводил себя такими выходками почти до полного истощения, пока буквально не падал от усталости. Однако обычно в его окружении попадались личности, которые либо не слишком хорошо понимали потребности Лафейсона, либо не обладали достаточной твёрдостью, поэтому и те и другие, получив большое количество агрессии, ставили на младшего принца клеймо злодея, вовсе не догадываясь, что перед ними на самом деле находится очень уставшее существо, которое не в состоянии о себе позаботиться, что оно никак не может позволить себе отдохнуть и кричит только от усталости. Сейчас, будучи взрослым, и достаточно хорошо понимая свои особенности, у Локи иногда получалось лечь спать вовремя, перестав обращать внимание на то, что по внутренним ощущениям сил у него должно было хватить ещё на завоевание мира, как минимум. Лафейсон учился заботиться о себе так, как когда-то это делала мама. Локи привык не доверять никому кроме себя, но момент перед сном был, пожалуй, единственным, когда не стоило следовать ощущениям, потому что они говорили бежать вперед, быстро, а на самом деле нужно было совершать ровно противоположное действие – остановиться, лечь. Впрочем, в последнее время и с доверием к себе у воспитанника Одина было плохо. Оно было потеряно после того, как он узнал о своей ётунской природе. Молодой бог не мог продолжать воспринимать себя асом, потому что не являлся таковым. Прежняя идентичность была целиком и полностью основана на чужой лжи, опора на которую была чревата ошибками, и, надо сказать, принц много ошибался. Являлось ли что-то в его жизни правдой, Лафейсон не знал. Чувствовать себя ётуном было страшно. Локи всю жизнь учили бояться ледяных великанов, и, вот, оказалось, он сам был одним из этих чудовищ, которых привык считать врагами, поэтому, когда маг чувствовал себя как ётун, то воспринимал себя как противника. Это причиняло много боли, разрушало изнутри. В такие моменты молодой бог начинал раскаиваться, что не умер. Но также его ётунская часть была полезна, так как была довольно агрессивна и, как следствие того, хорошо защищала в самых непростых ситуациях. Но Локи было сложно принять её полностью, так как всю жизнь иная сущность находилась под запретом, оставаясь абсолютно непознанной. Как с ней обращаться? Чего стоит ожидать? Принцу было неведомо. Лафейсон пытался построить новую идентичность, но верный принципу: врать другим, но не врать себе, был вынужден признать, что на данный момент таковой не обладал. Молодой бог должен был стать кем-то другим, переродиться. Последнее время он существовал в режиме выживания, сил на расчистку сознания и возможности перейти от выживания, наконец-таки к жизни, катастрофически не хватало.
Вот и сейчас Локи лежал в лазарете, и его тело было таким слабым. Разговор, переживания, мысли, да и просто само пребывание в сознании истощили силы, страдалец закрыл глаза и начал погружаться в дрёму.
Добавил: BolnayaBabochka |
Просмотров: 734
Форма входа
Логин:
Пароль:
 

Статистика
Яндекс.Метрика